Блоги авторов
Я тесно связан с Берлином, который посещал в 1906 и 1920-х годах, воспринимая его как центр европейской культуры и место духовного становления. В Берлине долго жили мои родители и сестры, и я любил город за его ритм, особенно отмечаю транспортный узел «Гляйсдрайек».
Никого не будет в доме,
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проёме
Незадёрнутых гардин.
Только белых мокрых комьев
Быстрый промельк моховой,
Только крыши, снег, и, кроме
Крыш и снега, никого.
И опять зачертит иней,
И опять завертит мной
Прошлогоднее унынье
И дела зимы иной.
И опять кольнут доныне
Неотпущенной виной,
И окно по крестовине
Сдавит голод дровяной.
Но нежданно по портьере
Пробежит сомненья дрожь,–
Тишину шагами меря.
Ты, как будущность, войдёшь.
Ты появишься из двери
В чем-то белом, без причуд,
В чем-то, впрямь из тех материй,
Из которых хлопья шьют.
1931
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проёме
Незадёрнутых гардин.
Только белых мокрых комьев
Быстрый промельк моховой,
Только крыши, снег, и, кроме
Крыш и снега, никого.
И опять зачертит иней,
И опять завертит мной
Прошлогоднее унынье
И дела зимы иной.
И опять кольнут доныне
Неотпущенной виной,
И окно по крестовине
Сдавит голод дровяной.
Но нежданно по портьере
Пробежит сомненья дрожь,–
Тишину шагами меря.
Ты, как будущность, войдёшь.
Ты появишься из двери
В чем-то белом, без причуд,
В чем-то, впрямь из тех материй,
Из которых хлопья шьют.
1931
Борису Пильняку
Иль я не знаю, что, в потёмки тычась,
Вовек не вышла б к свету темнота,
И я – урод, и счастье сотен тысяч
Не ближе мне пустого счастья ста?
И разве я не мерюсь пятилеткой,
Не падаю, не подымаюсь с ней?
Но как мне быть с моей грудною клеткой
И с тем, что всякой косности косней?
Напрасно в дни великого совета,
Где высшей страсти отданы места,
Оставлена вакансия поэта:
Она опасна, если не пуста.
1931
Иль я не знаю, что, в потёмки тычась,
Вовек не вышла б к свету темнота,
И я – урод, и счастье сотен тысяч
Не ближе мне пустого счастья ста?
И разве я не мерюсь пятилеткой,
Не падаю, не подымаюсь с ней?
Но как мне быть с моей грудною клеткой
И с тем, что всякой косности косней?
Напрасно в дни великого совета,
Где высшей страсти отданы места,
Оставлена вакансия поэта:
Она опасна, если не пуста.
1931
В 1903 году я упал с лошади и сломал ногу, которая срослась неправильно, оставив на всю жизнь хромоту. Считаю, что этот эпизод в день Преображения 6 (19) августа повлиял на моё творчество
Сегодня с первым светом встанут<br />
Детьми уснувшие вчера.<br />
Мечом призывов новых стянут<br />
Изгиб застывшего бедра.<br />
<br />
Дворовый окрик свой татары<br />
Едва успеют разнести, –<br />
Они оглянутся на старый<br />
Пробег знакомого пути.<br />
<br />
Они узнают тот сиротский,<br />
Северно-сизый, сорный дождь,<br />
Тот горизонт горнозаводский<br />
Театров, башен, боен, почт,<br />
<br />
Где что ни знак, то отпечаток<br />
Ступни, поставленной вперед.<br />
Они услышат: вот начаток.<br />
Пример преподан, – ваш черед.<br />
<br />
Обоим надлежит отныне<br />
Пройти его во весь объем,<br />
Как рашпилем, как краской синей,<br />
Как брод, как полосу вдвоем.
Детьми уснувшие вчера.<br />
Мечом призывов новых стянут<br />
Изгиб застывшего бедра.<br />
<br />
Дворовый окрик свой татары<br />
Едва успеют разнести, –<br />
Они оглянутся на старый<br />
Пробег знакомого пути.<br />
<br />
Они узнают тот сиротский,<br />
Северно-сизый, сорный дождь,<br />
Тот горизонт горнозаводский<br />
Театров, башен, боен, почт,<br />
<br />
Где что ни знак, то отпечаток<br />
Ступни, поставленной вперед.<br />
Они услышат: вот начаток.<br />
Пример преподан, – ваш черед.<br />
<br />
Обоим надлежит отныне<br />
Пройти его во весь объем,<br />
Как рашпилем, как краской синей,<br />
Как брод, как полосу вдвоем.
Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.
Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.
Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.
Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.
Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.
Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.
Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.
От золотой бойни
Притомились комбайны.
Воду на скате пили,
Ошалев от жары,
Катерпиллеры…
Притомились комбайны.
Воду на скате пили,
Ошалев от жары,
Катерпиллеры…
В поисках пищи по кладбищам странствуя,
Грежу и я, что снова лето
Знойное в ливнях и снова залито
Черное в червонное золото
Тысячеверстное пространство.
Грежу и я, что снова лето
Знойное в ливнях и снова залито
Черное в червонное золото
Тысячеверстное пространство.
После скорости молнии в недвижном покое
Он лежал в воронке в обломках мотора,—
Человеческого мяса дымящееся жаркое,
Лазурью обугленный стержень метеора.
Он лежал в воронке в обломках мотора,—
Человеческого мяса дымящееся жаркое,
Лазурью обугленный стержень метеора.
