Блоги авторов
И вновь, как в первый день созданья,
Лазурь небесная тиха,
Как будто в мире нет страданья,
Как будто в сердце нет греха.
Не надо мне любви и славы:
В молчаньи утренних полей
Дышу, как дышат эти травы…
Ни прошлых, ни грядущих дней
Я не хочу пытать и числить.
Я только чувствую опять,
Какое счастие — не мыслить,
Какая нега — не желать!
1895 г.
Наши споры в Религиозно-философском обществе не утихают. Вчера снова говорили о том, что волнует меня больше всего: о «Третьем Завете». Многие упрекают нас с Зинаидой в ереси, но разве не об этом молился Христос в Гефсиманском саду?
Я убежден: история человечества — это не просто смена эпох, это движение к преображению. Ветхий Завет дал человечеству закон, Новый Завет открыл благодать, но осталась «правда о земле» — плоть, красота, искусство, которые церковь часто отвергала. В моей трилогии «Христос и Антихрист» я пытался показать трагедию этого разрыва. Юлиан Отступник, Леонардо, Петр I — все они искали примирения плоти и духа.
Сейчас, в эмиграции, в Париже, я понимаю: этот поиск не закончен. Люди боятся свободы, о которой мы говорим, потому что она требует ответственности. «Обыкновенные люди не выносят свободы, боятся ее больше, чем смерти», — написал я когда-то. Но истинная церковь будущего — это не здание из камня, а соборность свободных личностей, объединенных любовью.
Мы с Зиной продолжаем собирать вокруг себя молодежь на «Зеленой лампе». В этих разговорах о человеке, любви и смерти рождается то, что не найти в учебниках. Человек — это мост между двумя безднами. И наша задача — не упасть в одну из них, а соединить их в себе.
Устремляя наши очи
На бледнеющий восток,
Дети скорби, дети ночи,
Ждем, придет ли наш пророк.
Мы неведомое чуем,
И, с надеждою в сердцах,
Умирая, мы тоскуем
О несозданных мирах.
Дерзновенны наши речи,
Но на смерть осуждены
Слишком ранние предтечи
Слишком медленной весны.
Погребенных воскресенье
И среди глубокой тьмы
Петуха ночное пенье,
Холод утра — это мы.
Мы — над бездною ступени,
Дети мрака, солнце ждем:
Свет увидим — и, как тени,
Мы в лучах его умрем.
1894 г.
Сегодня перечитывал свои записи 1915 года, вошедшие в книгу «Было и будет». Мысли о Пушкине не оставляют меня. Зинаида часто упрекает меня в излишней метафизике, но я убежден: Пушкин — это не просто «солнце русской поэзии», это величайшая загадка нашего духа.
В дневнике я записал однажды: «Пушкин — это русская свобода, русское освобождение». И это не пустые слова. В нем сошлись те самые «две бездны», о которых мы говорим с Зиной: бездна языческой плоти, полная жизненных сил, и бездна христианского духа, устремленная в небо. Он был последним, кто умел вмещать в себя весь мир — от античных статуй до русской деревни.
Сейчас, когда вокруг столько разговоров о «новом религиозном сознании», я все чаще возвращаюсь к мысли, что Пушкин уже предчувствовал этот синтез. В его гармонии не было разрыва между «правдой о земле» и «правдой о небе».
Читаю письма к друзьям и понимаю: мы слишком часто ищем пророков там, где нужно просто уметь слышать. «Вся наша литература после Пушкина — это лишь комментарий к нему», — пишу я. И это не преувеличение. Смерть и любовь, человек и Бог — все эти бездны он прошел первым, не потеряв себя.
Буду продолжать работу над статьями. Каждое утро, до завтрака, пока Зинаида еще спит, я сажусь за стол. В эти часы тишины кажется, что можно понять то, что не дано понять днем.
Прямотой:
Все лишь бредни – шерри-бренди,–
Ангел мой.
Там, где эллину сияла
Красота,
Мне из черных дыр зияла
Срамота.
Греки сбондили Елену
По волнам,
Ну, а мне – соленой пеной
По губам.
По губам меня помажет
Пустота,
Строгий кукиш мне покажет
Нищета.
Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли –
Все равно;
Ангел Мэри, пей коктейли,
Дуй вино.
Я скажу тебе с последней
Прямотой:
Все лишь бредни – шерри-бренди,–
Ангел мой.
Неравномерной сладкою походкой
Она идет – чуть-чуть опережая
Подругу быструю и юношу-погодка.
Её влечет стесненная свобода
Одушевляющего недостатка,
И, может статься, ясная догадка
В её походке хочет задержаться –
О том, что эта вешняя погода
Для нас – праматерь гробового свода,
И это будет вечно начинаться.
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлёвского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет,
Как подкову, кует за указом указ:
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него – то малина
И широкая грудь осетина.
До прожилок, до детских припухлых желез.
Ты вернулся сюда, — так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей.
Узнавай же скорее декабрьский денек,
Где к зловещему дегтю подмешан желток.
Петербург, я еще не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.
Петербург, у меня еще есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.
Я на лестнице черной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок.
И всю ночь напролет жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.
И звезда с звездою говорит...
Звезда с звездой — могучий стык,
Кремнистый путь из старой песни,
Кремня и воздуха язык,
Кремень с водой, с подковой перстень.
На мягком сланце облаков
Молочный, грифельный рисунок —
Не ученичество миров,
А бред овечьих полусонок.
Мы стоя спим в густой ночи
Под теплой шапкою овечьей.
Обратно в крепь родник журчит
Цепочкой, пеночкой и речью.
Здесь пишет страх, здесь пишет сдвиг
Свинцовой палочкой молочной,
Здесь созревает черновик
Учеников воды проточной.
Крутые козьи города;
Кремней могучее слоенье:
И все-таки, еще гряда —
Овечьи церкви и селенья!
Им проповедует отвес,
Вода их учит, точит время;
И воздуха прозрачный лес
Уже давно пресыщен всеми.
Как мертвый шершень возле сот,
День пестрый выметен с позором.
И ночь-коршунница несет
Горящий мел и грифель кормит.
С иконоборческой доски
Стереть дневные впечатленья
И, как птенца, стряхнуть с руки
Уже прозрачные виденья.
Плод нарывал. Зрел виноград.
День бушевал, как день бушует.
И в бабки нежная игра,
И в полдень злых овчарок шубы;
Как мусор с ледяных высот —
Изнанка образов зеленых —
Вода голодная течет,
Крутясь, играя, как звереныш.
И как паук ползет по мне —
Где каждый стык луной обрызган,
На изумленной крутизне
Я слышу грифельные визги.
Твои ли, память, голоса
Учительствуют, ночь ломая,
Бросая грифели лесам,
Из птичьих клювов вырывая?
Мы только с голоса поймем,
Что там царапалось, боролось,
И черствый грифель поведем
Туда, куда укажет голос.
Ломаю ночь, горящий мел,
Для твердой записи мгновенной.
Меняю шум на пенье стрел,
Меняю строй на стрепет гневный.
Кто я? Не каменщик прямой,
Не кровельщик, не корабельщик:
Двурушник я, с двойной душой,
Я ночи друг, я дня застрельщик.
Блажен, кто называл кремень
Учеником воды проточной.
Блажен, кто завязал ремень
Подошве гор на твердой почве.
И я теперь учу дневник
Царапин грифельного лета,
Кремня и воздуха язык,
С прослойкой тьмы, с прослойкой света.
И я хочу вложить персты
В кремнистый путь из старой песни,
Как в язву, заключая в стык
Кремень с водой, с подковой перстень.
